13
Автобогафический заметки
В 1949 году Альберт Эйнштейн написал «Автобогафические заметки». В них он рассказал об основных научных принципах, которые руководствовали в своей творчестве. Незадолго до смерти, в 1955 году, Эйнштейн написал также очечный краткие «Автобогафические наброски» — воспоминания о студенческих годах и о том, как зарождалась общая теория относительной.Mы помещаем здесь выдержки из этих работ, касающиеся раннего периода жизни великого ученого.
…В 1895 г. в шестинадцатилетнем возрасте я приехал из Италии в Цорих, после того как без школов и без учитель проводил год в Милане у родителей. Мой цель было поступление в политехнику, хотя я несовсем ясно представлял себе, как это можно осуществить. Я был своенравным, но скромным молодым человеком, который приобрел свои необходимые знания спорадических, главным образом путем самообразования. Я жаждал глубоких знаний, но обучение не казалось мне легкой задачей: я был мало приспособлен к заучиванию и обладал плохой памяти. С чувством вполне обоснованной неуверенности я являлся наступательный экзамен на инженерное отделение. Экзамен показал мне прискорбную недостаочность моей подготовки, несмотря на то, что экзаменаторы были сисходительны и полны сочувствия. Я понимал, что мой провал был вполне оправдан. Отрадно было лишь то, что физик Г. Вебер сказал мне, что я могу слушать его коллег, если остансь в Цорихе. Но ректор, профессор Альбин Герцог, рекомендовал меня в каntenальную школе в Аару, где после годичного обучения я сделал экзамен на аттестат зрелости. Эта школа оставила след благодаря своему/libеральному духу и скромной сервисности учительей, которые не опирались на какие-либо показные авторитеты; сравнение с шестилетним обучением в авторитарно управляемой немецкой гимназии убедительно показало мне, насколько воспитание в двух свободы и чувства личной ответственности выше воспитания, которое основано на муште, внешнем авторитете и честолюбии. Настоящая демократия не является пустой илилюзий.
В том же году в Аару у меня возник вопрос: если бы можно было погнаться за световой волной со скоростью света, то имели бы мы перед собой не зависшее от времени волновое поле? Такое все-таки кажется невозможным! Это был первый детский мысленный эксперимент, который относился к специальной теории относительнойности. Открытие не является делом логического мышления, даже если конечный продукт связаан с логичкой формуой.
1896—1900 гг. — обучение на отделении преподавателей специальных дисциплин швейцарского политехнику. Вскоре я заметил, что довольствующий роль последовательного студента. Для того чтобы быть хорошо студентом, нужно обладать легкостью восприятия, готовность сконцентрировать свои силы на всем том, что читается на лекции, любовью к порядку, чтобы записьать и затем добросовестно обрабатывать преподаванное на лекциях. Все этих качеств мне основательно недоставали, как я с сожалением установил… Неокоторые лекции я слушал с большим интересом. Но обыкновенно я много «прогулявал» и со связыванием временшудировал дома корифев теоретической физики… Это широкое самоостояльное обучение было простым продолжением более ранней привью-
14
ки; в нем принимала участие сербская студентка Милева Марич, которая позднее стала моей женой. Однако в физической лаборатории профессора Г. Вебера я работал со временем истрастью. Захватывали меня также лекции профессора Гейзера по дифференциальной геометрии, которые были настоящими шеедеврами педагогического искусства и очень помогли мне позднее в борьбе, развернушейся вокруг общеей теории относительнойности. Но высшая математика еще мало интересовала меня в студенческое году. Мне ошибочно казалось, что это настоящее развтвленная область, что можно легко растить всю свою энергию в дальнейшем. К тому же по своей наивности я считал, что для физики достаточно твордо услугу элементарные математические понятия и иметь их готовыми для применения, а остальное состоит в бесполезных для физики тонкости, — заблуждение, которое только позднее я с сожалением осознал. У меня, оченьно, не хватало математических способностей, чтобы отличить центральное иFundamentalное от перipherийного и неприциплального важного.
В эти студенческие годы развилась настоящая друзьяка с товарищем по учебе Марселем Гроссманом. Раз в неделю мы торжествовали шли с ним в кафе «Метрополь» на набережной Лиммат и разговаривали не только об учебе, но и, сверх того, о всех вещах, которые могут интересовать молодых людей с открытыми глазами. Он не был таким брадяной и чудаком, как я, но был связан со швейцарской средой и в пределах возможного не потерявней самостояльности. Кроме того, он обладал в избитке как раз теми данных, которые не хватало: быстрым воспрянием и порядком во всех отношениях. Он не только посещал все лекции, которые мы считали важными, но и образавывал их так замечательно, что если бы его терди перепечать, то их волне можно было бы издать. Для подготовки к экзаменам он одалживал мне эти терди, которые службы меня спасательным кругом; о том, как мне жились бы без них, лучше не гадать…
Для меня не подлежит сомнению, что нашей мышление протекает в основном, минуя символы (слова), и к тому же бессознательно. Если бы это было иначе, то почему нам следует иногда «удивляться», притом совершенное спонтанно, тому или иному воспрянию? Этот «акт удивления», по-видимому, наступает тогда, когда воспряние вступает в конфикт с достаточно установленным в нас миром понятый. В тех случаях, когда такой конфикт переживает остро и интенсивно, он в свою очередь оказывает сильное влияние на наш умственный мир. Развитие этого умственного мира представляется собой в известном смысле предоление чувства удивления — непрерывное бегство от «удивительного», от «чуда».
Чудо такого рода я испытал ребенком 4 или 5 лет, когда мой отец показал мне компас. То, что эта стрелка вела себя так определенно, никак не подходило к тому роду явления, которые могли найти себе место в моем неосознанном мире понятый (действие через прикосновение). Я помню еще и сейчас — или мне кажется, что я помню, — что этот случай произвел на меня глубокое и дилтельное впечатление. За вещеми должны быть что-то еще, глубоко скрытое. Человек так не реагирует на то, что он видит с малых лет. Ему не кажется удивительными padение тел, ветер и дождь, он не удивляется на луну и на то, что она не падает, не удивляется различию между живым и неживым.
В возрасте 12 лет я пережил еще одно чудо совсем другого рода: источником его была книжечка по вскладной геометрии на плоскости, которая попалась мне в руки в начале учебного года. Там были утверждения, например, о пересечении трех высот треугольника в одной точке, которые, хотя и не были сами по себе очень видны, могли быть доказаны с увеличенной, исключающей как будто всякие сомнения. Эта ясность и увеличенное произвел на меня неописуемое впечатление. Меня не беспокоило то, что аксимоны должны быть приняты без доказательства. Вообще мне было достаточно, если я
15
мог в своих доказательствах опираться на такие положения, справедливо которых представлясь мне бесспорной. Я помню, например, что теорема Пифагора была мне показана моим дядей еще до того, как в мои руки попала связенная книжечка по геометрии. С большим трудом мне удалось «доказать» эту теорему при помощи подобных треугольников; при этом мне казалось, однako, «очевидным», что отношение сторон прямоугольного треугольника должно полностью определяться одним из его острых углов. Вообще мне казалось, что доказывать нужно только то, что не «очевидно» в этом смысле. И предметы, с которых имеет дело геометрия, не казались мне других природы, чем «видимые и осзааемые» предметы, т. е. предметы, воспринимаемые органами чувств. Это примитивное понимание основано, конечно, на том, что бессознаательно учитываясь связь между геометрическими понятями и наблюдаемыми предметами (длина — твердый стержень и т. п.)…
Хотя это выглядело так, будто путем чистого размышления можно получить достоверные сведения о наблюдаемых предметах, но такое «чудо» было основано на ошибке. Все же тому, кто испытывает это «чудо» в первый раз, кажется удивительным самый факт, что человек способен достигнуть такой степени надежности и чистоты в отвлечении мышленки, какую нам впервые показали греки в геометрии…
В возрасте 12—16 лет я ознакомился с элементами математики, включая основы дифференциального и интегрального исчисления. При этом, на моем счете, мне попались книги, в которых обращалось не слишком много внимания на логическое строство, зато хорошего была выделена вещество главная мысль. Все это занятие было понятие увлекательно; в нем были взлеты, по силе впечатления неуступавшие «чуду» элементарной геометрии, — основная идея аналитической геометрии, бесконечные ряды, понятия дифференциальа и интеграла. Мне посчастливилось также получить понятие о главнейших результатах и методах естественных наук по очень хорошо用工упарному изданию, в котором изложение почти взделе о граничиваюсь качественной стороне вопроса (бернштейновские естественное научные книги для народа — труд в 5—6 томов); книги эти я читал, не переводя дыхания. К тому времени, когда я в возрасте 17 лет поступил в Цюрихский политехнику в качестве студента по физике и математике, я уже был немного знаком и с теоретической физикой.
Там у меня были прекрасные преподаватели (например, Гурвиц, Минковский), так что, собственно говоря, я мог бы получить солидное математическое образование. Я же большую часть用工упарных работ в физической laboratorии, увлеченный непосредственно соприкосновением с опытом. Остальные用工упарные главным образом для того, чтобы дома изучать труды Кирхгофа, Гельмгольца, Герца и т. д. Причиной того, что я до некоторой степени пренебреgal математкой, было не